корешок ссм.png
 
 
 

Про Фею, Лягушку и Конец Света

Иллюстрации Анастасии Работнёвой
Никита Харлаута Тексты Фото Графика Дизайн

- Было море, - думала лягушка, - и где теперь море...
Лягушка долго сидела на берегу, зачарованно вглядываясь во тьму. Казалось, что какое-то бесконечно большое чудовище раскрыло перед ней свою пасть. Зевнуло от скуки, да так и осталось. А может быть, это кит. Наверно, думала лягушка, жил-был себе маленький китёнок. А потом потерялся. Никто не научил китёнка, что нужно кушать и как это готовят. И поэтому китёнок сперва чуть не умер от голода, а потом приноровился глотать звёзды. А когда звёзды закончились, он стал заглатывать кусочки ночного неба. И чем больше неба он глотал, тем больше становился. И вот теперь он такой, что и сам больше неба.
И ведь, наверное, снова голодный.
Вот что думала лягушка, сидя на берегу.


 



А ещё она думала, что очень красиво. Всё вокруг чёрное, но светится. И снежинки царапают воздух острыми коготками, поэтому воздух такой колючий, и поэтому в воздухе узоры, и хочется их лизнуть, потому что всё красивое хочется лизнуть. Даже если это и не очень вкусно. Зато красиво. Это тоже важно.
- Поэтому у меня такой длинный язык, - думала лягушка, - чтобы лизнуть, что хочется, даже если это находится

в каком-нибудь таинственном малодоступном месте.
Между прочим, лягушка тоже была красивая. С огромными голубыми глазами и густой белой шерстью. И, как у всех снежных лягушек, имелся у неё и хвост, длинный, с кисточкой на конце, чтобы заметать следы. Снежным лягушкам неуютно, когда за ними кто-то волочится. Даже если эти кто-то - твои собственные следы.

- Была луна, - думала лягушка, - и где теперь луна...
Когда наступил конец света, лягушка не удивилась. Всё заканчивается. Всё проходит. Когда-то лягушка случайно объелась снега и снег в животе почему-то долго не таял, и лягушке каждую ночь казалось, что внутри кто-то бродит, скрипит, даже иногда матерится. Но через неделю живот прошёл. Потому что всё проходит.

Лягушка последний раз заглянула в пасть чёрного неподвижного существа, закинула за спину мешочек с вещами-сокровищами и пошла в лес. Несмотря на конец света, лес никуда не делся и не ушёл, а стоял себе и покачивался, будто манил лягушку сотнями чёрных пальцев.
- Если лес всё ещё здесь, - размышляла лягушка, - то, может, и домик лесной феи на месте.
У этого домика лягушка была очень давно. Тогда, стесняясь зайти внутрь, лягушка пряталась за кустом и наблюдала, как лесная фея подливала в лужицу у крыльца сладкий дымящийся чай, чтобы лужица была вкуснее.
- Лесная фея такая красивая, - думала лягушка, - Намного прекрасней, чем всё остальное.
Много раз лягушка едва-едва удерживалась от соблазна лизнуть лесную фею. А однажды не утерпела. Язык сам собой выскочил наружу, но, так случилось, что между лягушкой и феей в этот момент пролетала нелепая круглая птица. Язык намотался на птицу и та унесла лягушку в запредельные дали. Лягушка долго блуждала по различным

и схожим мирам, а когда вернулась, то обходила домик лесной феи за три тропинки. Вдруг фея видела, что произошло! От этих мыслей шерсть снежной лягушки поднималась дыбом и цвет её становился из белого ярко-красным.

- Была зима, - думала лягушка, - и где теперь зима...
А зима только лишь начиналась, вежливо уступая дорогу маленькой снежной лягушке.

Сказка про невидимый снег

Иллюстрации Анастасии Работнёвой
Никита Харлаута



Вот этот самый ноготь в одно мгновение и стал у неё ледяным. Красивый–красивый. Блестит, переливается на солнце. Тогда все девицы ещё к ручью побежали – ногти морозить.
Только вот очень скоро выяснилось: к чему ледяными ногтями не прикоснёшься, всё умирает. Не насмерть, а просто… ну… неживым таким делается. Марета так своего дружка и приговорила нечаянно. Побежала к нему хвастаться, а он лежит себе в травке с закрытыми глазами, и ещё одну травинку во рту держит, мечтает. Так только Марета за ту травинку схватилась, как стала травинка будто игла ледяная, а парень-то с испугу её и проглотил. С тех пор тысячу лет прошло, а парень всё бродит неприкаянный, жалуется, что покалывает что-то там в глубине. В окошки заглядывает, да с такой жалостью, что стёкла тотчас инеем покрываются. Говорили ещё, что это он смерть свою проглотил, мол, смерть – она ведь как игла выглядит. Но я в этом-то мало что понимаю, хотя вот… таскали его, помнится, к хофнатам, а ни одного хофната дома не оказалось. Много раз водили – и ни разу их не застали. А без него – пожалуйста, сидят, чай пьют, улыбаются. Может, и правда смерть, потому что хофнаты чужой смерти не любят, сторонятся её, как могут.

Да ещё и ногти у тех девиц, что успели их заморозить до того, как всё с парнем тем приключилось, расти стали каждую ночь. Намного, дюймов пять к утру прибавляли. Хорошо хоть, те девицы вместе с Маретой сами ушли – чтоб ничего живого не портить. О Марете не знаю, а прочие чего только со своими ногтями не делали. Росли их ногти каждую ночь, обвивали тела, пока не превратились девицы те в ледяные деревья, с ногтями вместо ветвей. Если пойдёшь на север, четырнадцать дней продержишься и не свернёшь ни на шаг – увидишь те деревья.

А снега у нас сколько хочешь. Только вот не видно его совсем – это правда. Зато подснежники – как на ладошке, и на медведя спящего уж точно ненароком не наступишь. А как начнут мальчишки призрачных баб лепить – так и вовсе со смеху согнёшься.

Говорят ещё, что приходит к нам старец каждой зимой. Такой же невидимый, как и снег, потому что снег – это его рук дело. И ведь мало того, что невидимый, так он ещё и следы невидимые оставляет – на прозрачном-то снегу. Ходит по дворам и тем, кто ему глянется, подарочки у дверей оставляет. Да, невидимые. Но ты всё равно пошарь вокруг-то, когда уходить станешь, помолчи тихонечко, прислушайся, может, он и тебе подарочек подсунул. А поймешь если – береги его. Наверняка ж ценная вещь...

 


Это неправда, что у нас не бывает снега.
Бывает, и ещё как!
Только снег наш совершенно прозрачный. И холодный–холодный, знаешь, простая вода не может быть такой холодной – тут же замёрзнет, да и замёрзшая всё равно не была бы такой холодной, как наш снег.
Впрочем, вру, есть у нас одна речка, даже не речка – а ручеёк, так там именно такая вода, даже летом. Звери никогда из него воду не пьют, а вот Марета...

Она самая смелая была. Так вот, один раз она попробовала в нашу незамерзайку палец сунуть. Мизинец. Это, кстати, ей повезло, что мизинец: у неё только на одном мизинце был длинный ноготь, а на остальных пальцах – короткие, обкусанные. Очень уж вкусные ногти у Мареты росли – не удержаться, чтоб не понадкусать. Да и не только сама она их надкусывала, утром проснётся - а ногтей снова нет. Опять, значит, ночью кто-то приходил и пальцы её глодал. А на мизинце всегда длинный оставался, потому что она мизинец во сне куда-то прятала.


 

Никита Харлаута

Говорили также, что одна девочка ела сливочные конфеты, которые назывались Пестрая Корова.

Целыми днями она сидела в позе лотоса внутри огромной костяной люльки, тупо раскачиваясь и закатывая глаза

так глубоко, что глаза немного тошнило. Из ушей девочки доносилась тихая музыка, вкусные капли медленно текли по ее спине, а рот её всегда был открыт настолько, чтобы туда влезала конфета. Это происходило так. 

Девочка запускала руку в холщёвый мешок с конфетами, крепко подвешенный рядом, вытаскивала оттуда одну, одним лишь пальцем снимала с неё кожуру и бросала конфету в рот. Ничем другим девочка в жизни не занималась. Только этим. И вот однажды, привычно освежевав конфету, как и множество других до неё, девочка вдруг почувствовала, что внутри кожуры пусто. Впрочем, она не обратила на это внимания, а сразу же принялась

за следующую. Девочка так никогда и не узнала, что пусто-то там вовсе не было. Просто, по некому стечению обстоятельств, внутри вместо конфеты оказалась небольшая по размеру, но вполне себе живая корова.

Понимая, что время настало, едва проклюнувшаяся корова выпрыгнула наружу, и оказалась прямо под люлькой,

в тёплой песчаной тени. Говорили также, что другая девочка, жившая по соседству с той, что ела конфеты, любила передвигать предметы с помощью мысли. Но так как мысль у другой девочки была всего одна, то передвигать получалось только что-нибудь маленькое и не более одного раза. Другая девочка занималась этим так часто и давно, как только могла. И это было вот как. Она ощущала лёгкое онемение внутри, потом онемение переходило

в покалывание, а покалывание внезапно взрывалось и девочке становилось очень приятно, а предмет, соответственно, переставал быть в одном месте и начинал существовать в другом.Вот только все мелкие предметы

в известном радиусе уже были перемещены, а других не случалось. Мысль болела и набухала, поэтому другая девочка жадно шарила по округе своим жарким сознанием в поисках чего-то переместимого. И конечно же, маленькая корова не ускользнула от сознания другой девочки и была немедленно перемещена вышеописанным способом.

А перемещена корова оказалась на луг, но не просто на луг, а на дерево невероятной длины, что росло посреди всех окрестных пастбищ. Да, дерево было таким длинным, потому что его очень раздражали птицы.

В экзистенциальном, разумеется, смысле. И, видя птиц, у дерева возникало немедленное желание разогнать их.

Но птицы летали глубоко в небе и поэтому дерево изо всех сил тянуло к ним свои ветви. Тянуло и тянуло, пока не стало достаточно высоким, чтобы разогнать даже орлов. А, разогнав орлов, дерево успокоилось и с тех пор ограничивалось лишь тем, что стряхивало глупых птиц, нечаянно присевших на его ветви. Вот на такое дерево

и попала маленькая живая корова. Первое, что подумала корова, было слишком неразборчивым, чтобы это запомнить. А потом она огляделась и чуть не упала вниз, ошеломлённая не столько чудесным пейзажем, сколько хаотично разбросанными по этому пейзажу существами, похожими на неё так, как одна корова может быть похожа

на другую. Тем более, с высоты длинного дерева коровы казались такими же маленькими, как и она сама.

Корове тут же захотелось сосчитать их. И она стала считать их, но, где-то на девятом десятке задремала.

Вот тут-то и дунул внезапно панический ветер. 

 

А с ветром вот какая история. Где-то на севере, откуда этот ветер был родом, каждый год происходит одна и та же неприятность. Из недр неизбежного вылезало страшное чудовище, невидимое и голодное настолько, что тут же готово было напасть на первое, что попадётся. А первым, что замечало чудовище, всегда оказывался этот самый ветер. Потому что чудовище тёплое и нежное, а ветер холодный и нервный. Чудовище так расстраивалось, что забывало про голод и кидалось на, в сущности, несъедобный, ветер. Ветер пугался чудовища и бежал от него. А чудовище за ним. Очень скоро чудовище отставало, находило что-нибудь повкуснее и, насытившись, таяло. А напуганный ветер

так и продолжал бежать от него без оглядки, пока не огибал всю планету, и снова не оказывался у себя дома, где ещё долго метался среди снежных вершин, пытаясь успокоиться.Вот этот ветер и сдул маленькую корову с ветки, тем более, что у коровы не было даже коготков, чтобы зацепиться. А падать с длинного дерева было долго и далёко.

И пока корова падала, ей стало скушно. Чтобы немного развлечься, она наблюдала за птицами, кружившими неподалёку. Птицы надменно смотрели на падающую корову, как всегда смотрят на всё, что летать не умеет, а только падает. А корова же снова заскучала, потому что ей надоело смотреть на птиц, которые только и умеют,

что размахивать крыльями. И тогда корова тоже попробовала помахать крыльями. И, как ни странно, у неё получилось. Сперва она махала воображаемыми крыльями, а скоро и настоящие появились, как это часто бывает. 

Тем временем корова приблизилась к другим коровам и те, несмотря на её малый рост, усмотрели в крылатом существе родственную себе душу. И тогда одна из коров восхитилась и закричала, что мол, это корова небесная, кармически посланная и она научит всех нас, как избавиться от суеты и страданий. А надо заметить, что в те времена коровам жилось странно. Они постоянно ругались друг с другом, питались одними только кроликами, строили неудобные и совершенно бесполезные башни, очень уставали и часто болели. 

Поначалу маленькая корова так сильно засмущалась, что почти вся покраснела. В этот момент корова, которая первой заметила её и поняла все её предназначения, сказала: ах, как тебе идет этот красный цвет и, кроме того, теперь тебя заметит всякий, кто захочет поучиться у тебя чему-нибудь, и бех труда отличит тебя от тех, у кого учиться не стоит или нечему. Поэтому маленькая корова так и осталась красной, но, в память о том, что она всё-таки корова, оставила себе черные пятна на боках.Прошло много лет и было коровам счастье. Они перестали есть кроликов, не обращая внимания, что обидевшиеся на это кролики ушли на восток. Перестали строить бесполезные неудобные башни, а вместо этого стали давать полезное белое молоко всякому, кому в том была необходимость.

Перестали ругаться друг с другом и лишь иногда, вечерами, позволяли иногда себе пару саркастических замечаний

по поводу своей божественной сущности, что случилась от маленькой божественной коровки, вылупившейся однажды из конфетной шкурки.
 

Сом

Он плывёт по лабиринту всех этих подснежных тоннелей, заполненных призрачным белым дыханием. Старается не касаться пропитанных светом стен ни хвостом, ни усами, чуткими, как ресницы. И никогда не задумывается: откуда и куда он плывёт. Туда или обратно. Один коридор сменяется другим, иногда внезапно, будто всё кончено, иногда – постепенно, как в самом-самом начале пути.
Он слышит, как где-то снаружи крошится и звенит небо. Рассыпается, как лопнувший взгляд. Но сюда не проникают ничьи взгляды, только свет остаётся от них. И чёрный сом нежится в этой подснежной сказке и плывёт упоительно, покачивая из стороны в сторону чёрным хвостом.

Она упала в снег и лежит. Она знает, что где-то под ней плывёт чёрный сом, но не знает, что это значит. Она думает про это, но мысли её пусты. Она позволяет себе немножечко умереть. Ровно настолько, чтобы понять. И ещё чуть-чуть, чтобы забыть. Не более того.

Чёрный волк сидит у окошка и штопает чёрный шерстяной носок. Он ждёт, когда закипит чайник. Чайник нравится волку больше всего тогда, когда из чайника появляется пар. Ничто на свете не способно воодушевить волка больше, чем это явление. Он станет заваривать чай, потом пить его, потом осторожно заберётся под одеяло и закроет глаза. А за закрытыми глазами его поджидает ночь, с нетерпеливой луною и свежими звёздами.

Никита Харлаута Фото Тексты Дизайн