корешок глошимюрх.png
 
 
 
келмахера фб.jpg

Где бы мы ни встречались, это всегда случается у Келмахеры, что на Фюг-лох. В сентябре там больше змей, чем воды. И воздух весь пронизан холодными прозрачными змеями. И деревья все в змеях – ветки шевелятся и тянутся к тебе. Глаза у змей – драгоценные угли, разноцветные, тлеющие в глубине, пока не встретятся с тобой взглядом. Тогда они вспыхивают и обжигают тебя, как догадкой, но лишь на миг. А после всегда досадно, будто что-то очень важное упустил, до смерти досадно. И тяжело дышит луна. С луны сыплется свет, как хлебные крошки.

Оттуда по воскресеньям в самое раннее утро отходит паром на Тир-на-Ног.

Мы, конечно, все тут волшебники и пилигримы. И один среди нас обязательно должен быть живым. Лето заканчивается, в крови начинают шуршать маленькие злые льдинки, а стрелки часов показывают вместо времени – место. А место тут. Тут есть деревянный дом, всегда тесный, даже если ты пришёл раньше всех и ждёшь на пороге с трубкой – трубка непременно снаружи, потому что в доме она никогда не помещается, не говоря уже про дым.

Обычно первым появляется как раз тот, кто теперь жив и всех хоть немножко помнит. Это, наверно, традиция, если называть традицией то, без чего никак.

Тот, кто появляется первым, ловит змей и варит из них суп. И котелок, и большая ложка всегда есть в доме. За солью же надо сходить к морю. На самом деле условно первый, потому что вокруг дома постоянно крутится мальчик – едва различимый, прячется в тенях, никто его толком не видел, внутрь не заходит. Голова у него белая – волосы вымазаны луной, прозрачный силуэт, сквозь который видно звёзды, но – другие звёзды. Кто-то однажды предположил, что этот мальчик когда-то был нам отцом, но потом что-то пошло не так и он оказался чьим-то сыном, никто не признался – чьим, но каждый, не сомневаюсь, подумал про себя.

Вторым же появляется мужчина, весь одетый в тёплый мешок с верёвкой. Он прячет улыбку в бороду, но та лезет наружу, отчего его борода как бы светится чем-то седым и тёплым. На его лице много морщин – и все они как лучики, весело сплетаются в танце, о чём бы он ни говорил. А поговорить он любит, и, что бы он ни болтал, разговор всегда переходит на его любимую тему – о бессмертии. Мол, нет никакой смерти, а есть только немного памяти, которая быстро заканчивается. А пока с одной стороны старая память заканчивается, с другой новая нарастает. И получается так, что они и не расстаются никогда, но и повстречаться не могут.

И луна кивает – да, смерти нет. Потом он уходит за солью, а возвращаются они уже вдвоём с юношей, таким красивым, что любая дева рядом с ним показалась бы ведьмой на поганке. Издалека уже видно, как мужчина в мешке размахивает руками, полукругом – про то, что смерти нету, а просто мы ничего толком не помним. Этот юноша молчит и внимательно всё трогает – и к чему бы он ни прикоснулся, всё начинает шептать. Потом появляется другой мужчина, молодой, но очень хмурый, будто с похмелья или только что убил кого. Рядом с ним огромная шерстяная собака, такая же хмурая и недовольная, и не тычется носом, а прям толкает, мол, подвинься. А потом только успевай здороваться.

Мне всегда было интересно, почему мы не приходим сюда по порядку – от младшего к старшему, а появляемся как попало. Вот наши старцы – я их почти не различаю, те вообще, как грибы по углам. Смотришь на них, а глаза сразу слипаться начинают, ничего не разобрать. Глаза сразу отводишь, чтоб не уснуть. Мельком иногда выхватишь какой чудной узор на их рубашках, или лезвие мелькнёт, или буквы посыплются, как из случайной дыры.

Когда уже все тут, то начинается всё с молчания. Потому что первое слово всегда за этим мальчиком, который внутрь не заходит. А как выплеснет каждый немножко молчания во тьму, так начинается. Все едят суп и рассказывают всякое про себя. Один полюбил лягушку, но не женился на ней, потому что лягушка была замужем за королём, другой до края земли дошёл и вернулся что-то совсем не туда, откуда ушёл. Кто книжку какую прочёл, кто тигра встретил и не узнал. Тут уж всё порядку – сперва самый молодой начинает – и так далее. Так и получается, что сиди да слушай – и жизнь течёт из уст в уста, а у жизни вкус змеиного супа. И суп не закончится раньше, чем вся жизнь расскажется, да и ночь тоже.

Так и доходит очередь до меня. А чего я скажу – чего знал, позабыл уже, чего будет дальше – так и никогда не знал. Поэтому я снова молчу. И все молчат, но уже иначе. И вроде как-то так молчат, что получается песня. И течёт эта песня внутри нас и уносит нас же своим течением. Вдруг кричит откуда-то с неба звезда и обрывает песню. А в котелке уже сухо, и сухо в глазах. Смотрим друг на друга – и в каждом из нас утро. Кончился змеиный суп и ночь ушла, спрятав луну глубоко вдали.

И мы потихоньку расходится, кто на паром, кто на автобусную остановку, кто ещё куда.

Но вот один раз было не так. Среди нас оказался тот, другой, который не мы, который точно не я. И никто его, кроме меня, не видел. Посмотрел я в его глаза – а глаза у него, как у змеи – обожгли догадкой. Видимо, он теперь будет тут живой.

Или нет. Нет, не помню.

Сто дорог Карла Клобуса

коробка.png

Я стараюсь бывать в Мюрхе так часто, как только могу. Я бы вообще отсюда не уезжал, но в Мюрхе, к сожалению, нельзя жить – там вообще никто не живёт, если разобраться. Скажем так, местные не любят об этом говорить. Им просто повезло немного глубже остальных.  Таких легко узнаешь по крохотным, едва уловимым звёздам в глазах.

Вот, к примеру, разговоришься у аэропорта с таксистом, встречающим тебя в своей большой белой телеге, где двери застёгиваются на большие оранжевые пуговицы, и выясняется, что, во-первых, он уже много лет развозит таких, как я по всяким неожиданным местам. Во-вторых, весь Мюрх знает наизусть, а в-третьих, никогда за все эти годы из салона не вылезал. Вот так. Откуда он тут взялся и как чисто физиологически это вообще возможно – спрашивать глупо, потому на всё есть предельно простые ответы. Но я иногда всё же спрашиваю. Вот я уже знаю, водитель любит куриный бульон с угольными хлебцами, их ему приносит небольшой мальчик с жёлтыми губами. Когда хочется размять мышцы, он делает специальную гимнастику и так далее – получается, что и правда, вылезать из машины ему совершенно незачем. Да и не хочет он. Я несколько раз с ним ездил, а вот в этот раз его уже не было – вылез всё-таки, что-то его выманило, видимо.
 В этот раз я вообще поехал на трамвае, потому что из вещей у меня всего небольшой рюкзачок. К тому же пустой. Трамваи в Мюрхе тихие и почти незаметны – чтобы в него залезть, его ещё нужно найти. В тумане лёгкие огоньки, расплывающиеся при пристальном взгляде, ступенька наугад, билетик у кондуктора из одного кармашка вытащить, а в другой положить монетку, или конфетку – не важно что, главное – не разбудить, иначе он петь начнёт. Или она.

А я не очень люблю, когда поют, особенно в трамвае.

Я расположился у окна и всю дорогу до конечной любовался улицами. Сегодня улицы были бессмысленные, куда-то медленно текли, таяли, свет в окнах печальный, будто кто-то забыл его выключить. Туман повсюду – и большими тёплыми сугробами,

и рассеянной россыпью. И птица сидит на площади. Огромная, вся седая, смотрит страшно, одновременно голодная и при этом пронзительно сытая. Я зажмурился – очень страшно.

Трамвай довёз меня до пляжа, туда, где кончается Мюрх и начинается бесконечное побережье – Вельт. Чисто технически Вельт начинается очень нескоро, потому как Мюрх – остров и до настоящего побережья нужно идти по колено в воде, очень долго, берега можно не разглядеть несколько дней. Но мне туда не надо. Мне надо – вот, на скамейке у моря сидит Карл Клобус.

Он писал, что ему нужно передать мне одну вещь. Поэтому и он, и я – здесь.

Итак, Карл Клобус долго искал работу – лет сорок, если не больше. Он очень старался, возможно, поэтому совершенно перестал понимать, что он вообще может и стал подозревать, что ничего. Вроде как он учился в школе и даже в каком-то университете, но зачем и для чего – уже не ясно, да и неважно – Карл Клобус был очень умный. Нет-нет, у вас слишком мягкая борода или слишком одинаковые уши, что всегда означало – вы слишком умны, Карл, чтобы работать у нас. Какое-то время Карл приноровился работать во сне. Кем, как, что делал – никогда на утро не помнил, но вроде как зарплата капала – как вода из испорченного соседского крана.
Однажды Карла пригласили на собеседование в Мюршское Агентство по Доставке. Женщина в платье с тараканами занесла его данные в курьерскую базу и обещала перезвонить на следующий день.

И перезвонила, у Карла чуть не остановилось сердце – так странно и неожиданно это получилось.

Карл спустился на первый этаж, где в маленьком окошечке ему выдали коробку – достаточно тяжёлую, адрес, по которому посылку следовало доставить и билет на, надо же, самолёт.  И ещё бейджик, на котором всё про Карла Клобуса было ясно.

Карла почему-то смутило, что выдающего все эти дела в окошечке он не разглядел, и он сунул голову внутрь. В небольшой, залитой слепым белым светом, комнате ползали ежи. Кроме ежей и терпкого малинового сквозняка в комнате никого или уже никого не было. Ладно.

Карл зарегистрировался, позавтракал, причесал бороду и сел в самолёт. В полёте он попытался нарисовать ежей, увиденных в белой комнате, но они всё норовили расползтись за края блокнота. Так что не вышло ни одного ежа. Прилетев, он подошёл к юноше с табличкой Карл Клобус, а тот подвёз его к зданию, где у Карла приняли коробку, поблагодарили, напоили чаем и дали другую коробку с другим адресом. Коробка была такого же веса, размера и вообще ничем от предыдущей не отличалась.
Первое время всё шло настолько гладко и стремительно, что Карл засомневался, не спит ли он опять. Чтобы проверить это,

он многозначительно подул какой-то барышне прямо в декольте, а та немедленно отозвалась холодной стеклянной пощёчиной. Разглядывая след её руки на своей щеке Карл убедился – нет, во сне такой след был бы никак не возможен, он отражался в зеркале как был, со всеми подробностями, а точных отражений, чтоб не сказать отражений вообще, во сне не бывает. Карл даже отметил, что оба следа одинаково побагровели. В это время в туалет вошёл мужчина и принялся о чём-то яростно спорить с писсуаром. Карл не знал этого языка, но отчётливо понял, что прав писсуар, а вот мужчина – нет. Этот мужчина, как оказалось, занимал место рядом с Карлом и тот всю дорогу провёл в ужасном напряжении, пытаясь разгадать, в чём же сосед его был неправ.

Так прошло несколько месяцев. Карл возил посылки в различные места – в Мюнхен, в Кёльн, в Куруах, в Мехико и был совсем пьяный ко всему окружающему, полностью сконцентрировавшись на своей работе. Будто он и не Карл Клобус, а стрела, выпущенная из тисового лука.

Даже его борода была как оперение стрелы, а нос – как стальной наконечник с насмешливым острием.

Но потихоньку Карл стал оглядываться по сторонам. Сперва это было непросто. И неприятно. Внимание упорно цеплялось

за соски стюардесс, вкус колы в гарцующем бумажном стаканчике, эхо грозных сомнамбулических объявлений и постоянную щемящую турбулентность, норовившую выплеснуться в припадке безудержного восторга. Ткани, кожа, пластик под пальцами, лица, густо замешанные на солнечном свете, чемоданы с ворчащими животами. И белая мохнатая собака с глазами, в которых звёзды. Вот. Из улыбки собаки свешивался огромный вкусный язык. На её шее – пурпурный платок. Такой же платок был у Цезаря. Карлу стало больно и глаза наполнили слёзы. Он напрягся и попытался прямо сквозь пылающее озеро ещё раз взглянуть на собаку. И тогда он просто узнал её. В первый же день… куда он там летал, среди встречающих была собака. И у дверей гостиницы. И в раннее утро, когда на мгновение сонный Карл раскрыл глаза, чтобы взглянуть, не приехал ли он в аэропорт, там, в засвеченном окошке автобуса, она тоже сидела, на противоположной стороне улицы. И каждый раз он видел звёзды и платок, повязанный Цезарем. Везде эта собака.

Немного успокоившись, Карл подумал, почему бы этой собаке не быть разными собаками – не так уж они отличаются друг от друга, особенно если одной породы.  Да и пурпурный платок… Ну везде ведь можно найти пурпурный платок, если на то пошло. Но вот звёзды.

Весь следующий год Карл Клобус старался быть внимательным, так старался, как когда-то найти работу. И постепенно нелепые бродячие отражения складывались в одну отвратительную своим единством картинку. Тот же аэропорт. Тот же самолёт.

Те же стюардессы и всегда – мужчина сосед, что-то не поделивший с писсуаром. Казалось, самолёт взлетает, делает круг и садится обратно. Те же улицы. Тот же маршрут. Одна и та же коробка.

Вот так сомнений и не осталось. Всё это время Карл возил с собой одну и ту же посылку, расставаясь с ней лишь на время, когда якобы отдавал её. Принимающий – теперь Карл отчётливо видел, что это женщина в платье с тараканами. Она относила коробку в комнату, ставила её на стол, пару минут плакала во весь рот, даже не думая прикрыть своё тёмное нутро ладошкой,

и возвращалась с посылкой обратно, после чего снова вручала её Карлу. Llorando.
И вот пришёл день, когда Карл Клобус решился не везти посылку, как всегда, в аэропорт, а запрыгнул на трамвай и приехал сюда, где кончается Мюрх и вроде как начинается бесконечный Вельт. Конечно, перед этим он написал мне – не сразу, но точно рассчитав свои силы, необходимые, чтобы вырваться из круга.

Коробка лежала рядом. Надо же, сколько дорог проехала она верхом на Карле. Сто, а может и больше. Ни туда, ни обратно.

Карл дрожал, и я понимал, что ему сейчас очень больно. И очень страшно.
Тем не менее, он ушёл не сразу. Мы долго сидели молча, будто кормили своим молчанием ленивый туман. Он сказал, - мне почему-то совсем не жаль, что я теперь снова остался без работы. Вот только собака – как думаете, я её ещё увижу? Эти звёзды…
- Очень даже может быть, - ответил я, - но вообще большое вам спасибо. Я очень долго ждал эту посылку, и уж точно не мог предположить, что она достанет меня прямо тут, в Мюрхе. И офигенно, что вы догадались прочитать моё имя на коробке и смогли найти меня. Спасибо, Карл Клобус, вы, наверно, самый крутой из всех курьеров, которых я встречал.

Ненавистники

В Мюрхе есть большая большая башня - вся слепленная из костей ведомых и неведомых чудовищ.

А ещё есть несколько адресов, где по четвергам собираются ненавистники. Несколько - потому что в Мюрхе школ ненависти много.

Одна учит, что ненависть - это когда что-то очень не нравится, или чего-то очень боишься, а поделать с этим ничего не можешь - тогда ненависть. Такие носят чёрные и серые шапки.

Другая - что, наоборот, когда чего-то очень боялся, а вдруг перестал и пошёл, с тем, чего боялся - бороться. Такая вот ненависть. У них алые шапки.

Третья - это когда всё плохо, и если находятся те, кто в этом виноват, то ненависть - про них. Эти голову бреют и шапки носят в карманах.

Четвёртая - это когда понимаешь, что всё хорошее - внутри, а плохое снаружи. Или наоборот. Поэтому по четвёртому адресу собираются сразу две группы ненавистников, состав у них непостоянный - всё время переходят из одной группы в другую. И шапки прячут, поэтому непонятно, какие у них шапки.

В пятой проповедуют, что ненависть - это как ветер, или сквозняк, то так подует, то эдак. У них вместо шапок - живая фига. Это всё классики-ненавистники, а есть ещё ересиархи всякие и субдометы.


Я всё хочу к ним, или другим, всякий четверг зайти, послушать про ненависть, но никогда не получается, то насморк, то кошки дороги перебегают. Как-то учитель тихих танцев сказал, что человек - это человек и его обстоятельства. Но про ненависть тут непонятно. Так что я про ненависть вообще ничего не знаю, и сдаётся мне, что и не узнаю уже никогда.

А башню из окна хорошо видно - в ясную погоду каждую косточку различить можно. Башня красивая и страшная.